инстанция

В еврейских легендах о Праге есть история о големе, фигуре из глины, оживленной раввином при помощи тайного имени Бога, чтобы защищать город. Голем слушался своего создателя ровно до тех пор, пока однажды не перестал. Он не восстал со злым умыслом, он просто продолжал выполнять данный ему приказ уже после того, как приказ потерял смысл, и остановить его оказалось не легче, чем остановить свою собственную тень. Спустя несколько веков человечество слепило нового голема, на этот раз не из глины, а из данных, и вопрос о том, до какого момента он будет слушаться, снова остается открытым. В январе 2026 года «Часы Судного дня» показали 85 секунд до полуночи, ближе, чем когда-либо за всю их историю. Совет по науке и безопасности «Бюллетеня атомных ученых» впервые прямо назвал искусственный интеллект отдельным фактором риска, наравне с ядерным оружием и климатом, призвав ведущие державы выработать правила применения ИИ в системах военного и особенно ядерного командования. Формулировка звучит сухо, но за ней стоит признание: человечество встроило в свою систему сдерживания технологию, поведение которой не может полностью предсказать даже она сама. Джеффри Хинтон, один из создателей нейросетевых архитектур, на которых построен современный ИИ, в 2023 году покинул Google, чтобы говорить о рисках свободно. Его сравнение подкупает своей прямотой: по его словам, обученная система на нынешнем этапе напоминает симпатичного тигренка, с тем уточнением, что стоит по-настоящему беспокоиться, если нет полной уверенности, что тигренок, повзрослев, не бросится на вас. Хинтон говорит, что мы создаем системы, которые уже мыслят быстрее и во многих задачах точнее нас, но при этом до конца не понимаем логику их решений, а это, по его словам, само по себе опасное место для человечества оказаться. Опасность, о которой предупреждает Хинтон, не сводится к образу восставшей машины из фантастики. Гораздо более вероятный сценарий, постепенная, почти незаметная потеря контроля: не бунт за одну ночь, а медленное размывание способности людей направлять и проверять все более автономные системы. Показательно, что сам Хинтон признает: он не создавал ИИ, зная, что тот может привести к катастрофе, он лишь продолжал двигаться вперед, потому что двигаться вперед означало оставаться в игре. Это, пожалуй, самое тревожное признание из всех: не злой умысел, а инерция прогресса, та же логика, что заставляла раввина не разрушать голема, пока тот еще казался полезным. У искусственного интеллекта нет единого центра, который можно было бы назвать источником угрозы. Технология распределена между корпорациями, лабораториями и государствами, у каждого из которых свои стимулы двигаться быстрее конкурентов. Именно поэтому Хинтон сравнивает необходимый уровень международного сотрудничества с тем, что когда-то потребовался для ядерных договоров, только теперь без единого символа вроде гриба над пустыней, который заставил бы мир остановиться и вглядеться в то, что он создал. Голем в пражской легенде в конце концов был остановлен: раввин стер из его имени одну-единственную букву, и фигура снова стала глиной. У человечества, впустившего в свою повседневность мыслящие системы, такой простой буквы для стирания, скорее всего, уже не будет. Значит, единственная страховка, успеть договориться о правилах игры прежде, чем разница между тигренком и тигром перестанет быть теоретической.

Небо над головой меняет цвет медленнее, чем меняются заголовки новостей, но именно в этой медлительности главный обман. Пока часы отсчитывают секунды до символической полуночи, настоящая катастрофа не ждет финального удара колокола: она просачивается в повседневность десятилетиями, наводнение за наводнением, засуха за засухой, пока однажды не выясняется, что «потом» уже наступило. Экологический крах, это не взрыв, а медленное оседание почвы под ногами целой цивилизации. Один из путей к разрушению, который держат в поле зрения «Часы Судного дня», это экологическая катастрофа. Профессор Кеннет Гиллингем из Йельской школы окружающей среды объясняет статистическое моделирование вероятности различных степеней изменения климата так: текущая модель работает в виде колоколообразной кривой, на одном (маловероятном) конце которой находятся только благоприятные климатические воздействия, а на другом серьезные последствия, способные привести к концу света: повышение температуры поверхности на шесть градусов Цельсия по сравнению с доиндустриальным уровнем. Гиллингем подчеркивает, что не менее, а возможно, и более важно учитывать разнообразие промежуточных сценариев: именно они наиболее вероятны. Средние показатели все равно ведут к серьезным и долгосрочным последствиям: повышению уровня моря, наводнениям и штормам, вынужденной миграции и распространению болезней. Эти изменения, по сути, уже происходят. Один из недостатков фокуса на «Часах» в том, что он концептуализирует гибель как бинарное понятие, будущую возможность, тогда как гибель уже активно проявляется для тех, кто потерял дома из-за повышения уровня моря или лесных пожаров. Рассматривать гибель как единое будущее событие значит отрицать их сегодняшний опыт. Люди и сейчас выживают в пустынях и тундре при разных температурах и уровнях осадков, и все же, по его словам, «существует крошечная вероятность того, что Земля станет действительно непригодной для жизни». Маловероятно, что катастрофа наступит внезапно; путь к гибели, если она произойдет, будет вымощен множеством мелких катастроф и бесчисленными примерами человеческой изобретательности и адаптации к условиям, близким к невыносимым. Схожей интонации придерживаются и другие голоса в науке, пусть и говорящие с других континентов и в других терминах. В 2021 году более четырнадцати тысяч ученых из полутора сотен стран подписали «Предупреждение мировых ученых о климатическом чрезвычайном положении»: его авторы во главе с Уильямом Рипплом предупредили, что изменение климата способно вызвать серьезные нарушения в экосистемах, обществе и экономике и сделать значительные территории Земли непригодными для жизни. Генеральный секретарь ООН Антониу Гутерреш в одном из выступлений о климате резко раскритиковал пустые обещания политиков и заявил, что мир движется по ускоренной траектории к климатической катастрофе. Еще раньше об этом говорил натуралист Дэвид Аттенборо, предупреждавший, что бездействие способно привести к краху человеческих цивилизаций. Люк Кемп, исследователь из Центра изучения экзистенциальных рисков при Кембриджском университете, подошел к вопросу иначе, не через модели будущего, а через историю прошлого. Проанализировав крах более четырехсот обществ за пять тысяч лет, он приходит к выводу, что хотя точную дату конца назвать невозможно, самоуничтожение остается самым вероятным сценарием из тех, что вырисовываются на основе прошлых траекторий. Не все ученые согласны с тем, что уместно говорить о климате именно языком конца света. Часть климатологов прямо возражает против приравнивания изменения климата к экзистенциальной угрозе в строгом смысле слова, то есть угрозе самому существованию вида, указывая, что даже самые тяжелые сценарии МГЭИК не предполагают вымирания человечества как биологического вида. Это не смягчает картину, а скорее уточняет ее: спор идет не о том, реальна ли опасность, а о том, где именно проходит грань между «катастрофическим» и «необратимым для вида в целом», и эта грань имеет значение для того, как именно мир решает действовать. Библейский образ Армагеддона, тотальной войны под красным небом, когда мир погружается в полную гибель, трудно представить в виде конкретного набора событий, но он параллелен возможным сценариям катастроф в современную эпоху. Рассмотрим один из гипотетических сценариев конца света: изменение климата делает обширные регионы мира непригодными для жизни. Кризис беженцев экспоненциально усиливается; ксенофобия свирепствует, границы ужесточаются, и миллионы людей оказываются в хаотической трясине. Повстанческие группы продолжают расти, а крупные военные державы вступают в конфликты и эскалируют их. Неизбежен ли этот конец? Вопрос не в том, наступит ли шторм. Вопрос в том, сколько мелких решений еще можно успеть изменить, пока часы не дошли до конца.

Последние проблески света угасают, погружаясь в смутную, хаотичную тьму. Земля достигает сумерек, и конец близок. Жестокий и беспощадный конец человечества и окружающей среды, какой мы ее знаем, возможно, неизбежен в какой-то момент. Остается лишь несколько вопросов: когда наступит конец? Будет ли он естественным следствием изменения условий окружающей среды или непосредственно результатом наших собственных действий? Часы Судного дня, которые с 1947 года отслеживаются журналом «Бюллетень атомных ученых», исследуют именно эти вопросы. Состоящие из простого черного контура часов с двумя стрелками и точками, обозначающими часы, часы являются символическим представлением того, насколько близко человечество находится к уничтожению, к «полуночи», представляющей конец большинства живых существ и мира в его нынешнюю эпоху. Каждый год Совет по науке и безопасности журнала решает, где наиболее точно следует разместить эти стрелки. Поскольку «Бюллетень атомных ученых» был создан в ответ на бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, большинство исторических настроек часов отражали оценку ядерной угрозы. Однако в 2007 году в систему были включены и изменения климата. Первоначально часы были установлены на семь минут до полуночи. Максимальное отклонение составляло семнадцать минут после подписания Договора о сокращении стратегических вооружений после распада Советского Союза. Сейчас же они показывают всего 85 секунд до полуночи, самое близкое отклонение к этой катастрофической последней секунде. «Часы Судного дня» впервые появились в 1947 году в виде информационного бюллетеня, распространяемого среди физиков, работавших над Манхэттенским проектом. Его создательницей была Мартил Лангсдорф, художница и жена одного из физиков, которая в основном писала мирные пейзажи. Просьба создать минималистичный символ приближающейся катастрофы контрастировала с остальными ее работами. В современную эпоху Часы фокусируются на двух ключевых угрозах: распространении ядерного оружия и изменении климата. Лорен Сукин, научный сотрудник редакции «Бюллетеня атомных ученых», изучает ядерную угрозу для международной безопасности: «Государства, обладающие ядерным оружием, имеют непропорционально большое глобальное влияние. Их ядерный потенциал лишь укрепляет ту мощь, которая позволила им приобрести это оружие. Важно обращать внимание на государства, которые могут воспринимать ядерную угрозу своему существованию, и думать о том, что мы можем сделать, чтобы попытаться предотвратить это». Американская ядерная политика поддерживает скорее систему сдерживания, чем активное разоружение, а значит экзистенциальная природа ядерной угрозы вряд ли будет устранена. США, единственная страна, применившая ядерное оружие в конфликте, и, по мнению Сукин, обязаны обеспечить, чтобы это не повторилось. Эта дилемма подчеркивает, что Часы не предполагают одинакового бремени действий для всех стран: они обязывают к действию прежде всего те державы, что обладают наибольшим потенциалом причинить вред, ядерным оружием или разрушением окружающей среды. Другой путь к разрушению, экологический кризис. Но сегодня он уже не существует отдельно от других глобальных угроз. Изменение климата, разрушение экосистем, истощение ресурсов, новые пандемии, искусственный интеллект и развитие биотехнологий формируют сложную систему рисков, последствия которой невозможно рассматривать по отдельности. Повышение температуры, таяние ледников, рост уровня моря, экстремальная жара, лесные пожары, наводнения и вынужденная миграция, это уже не сценарии далекого будущего. Для миллионов людей они стали частью настоящего. В этом и заключается один из парадоксов идеи Судного дня: мы привыкли представлять конец как единственный момент, условную полночь, после которой человечества больше нет. Но катастрофа редко происходит одним событием. Она может наступать постепенно, становясь новой нормой для тех, кто теряет дом из-за пожара, вынужден покидать родной город из-за засухи или сталкивается с последствиями разрушения привычной среды обитания. Часы Судного дня заставляют нас столкнуться с оптимизмом и отчаянием внутри нас, предпринять немедленные действия или смириться с неумолимыми секундами. Очевиден лишь один вывод: смирение не приносит ничего, кроме полуночи. Надежда необходима, чтобы повернуть время вспять. Документальный сериал «Радио Судного дня» собирает голоса экспертов, чтобы разобраться в главном парадоксе технологической эпохи: чем больше возможностей получает человек, тем выше цена ошибки. Ядерное оружие, искусственный интеллект, биотехнологии, климатические изменения, разные угрозы, объединенные одним вопросом: способен ли человек управлять силами, которые научился создавать?

Есть два греческих мифа о том, как человек получает то, что ему не принадлежит, и оба заканчиваются расплатой. Прометей выкрал огонь у богов и подарил его людям, за что был прикован к скале. Пандора открыла ларец, который нельзя было открывать, и обратно захлопнуть его уже не смог никто. Атомная эпоха вместила в себя сразу обе истории: похищенный огонь и распахнутый ящик, из которого выпущенное уже не загонишь назад. В 1938 году немецкие физики Отто Ган и Фриц Штрассман обнаружили явление ядерного деления. Стало ясно: атом можно расколоть, и в этот момент высвободить энергию, которую прежде невозможно было даже представить. Человек получил доступ к силе, которая прежде казалась ему недоступной, словно вновь протянул руку к запретному плоду. Вместе с новым знанием пришла новая власть. А вместе с ней и ответственность, к которой человечество оказалось не готово. Историк Кай Берд, автор биографии «Американский Прометей», по которой снят фильм «Оппенгеймер», прямо проводит эту параллель: подобно мятежному греческому богу, укравшему огонь у Зевса и отдавшему его людям, Оппенгеймер подарил человечеству атомный огонь, а когда попытался предупредить о его опасности, был наказан теми же силами, что прежде превозносили его. Сам Оппенгеймер, вспоминая созданное детище, говорил о «знании греха», которое отныне навсегда останется с физиками, знании, которое, по его словам, «ни грубость, ни юмор, ни преувеличение до конца не в силах стереть». Через семь лет над пустыней Нью-Мексико вспыхнет первый ядерный взрыв, испытание Trinity. Человек впервые создаст силу, сравнимую с природной катастрофой. Оппенгеймер посмотрит на огненный шар и вспомнит строку из «Бхагавадгиты»: «Я стал Смертью, разрушителем миров». Но это будет только начало. Хиросима. Нагасаки. Два города станут символами момента, когда научная теория впервые превратилась в оружие массового уничтожения. А затем мир разделится надвое. Вашингтон и Москва начнут собирать не просто армии, а арсеналы конца света. Появится логика взаимного гарантированного уничтожения: чтобы сохранить мир, человечество должно быть способно уничтожить себя. Это станет одним из самых странных парадоксов XX века: оружие, которым нельзя победить, станет главным оружием сверхдержав. Карибский кризис покажет, насколько тонкой может быть граница между политическим решением и глобальной катастрофой. Осенью 1962 года эта логика едва не приведет к прямому столкновению. Тринадцать дней мир будет стоять на грани войны: американские разведывательные снимки обнаружат советские ракеты на Кубе, в считанных минутах подлета от Вашингтона, а Кеннеди объявит морскую блокаду острова. Советские корабли будут идти навстречу американским эсминцам, и никто не будет знать наверняка, откроют ли они огонь первыми. В какой-то момент решение о судьбе планеты будет зависеть не от президентов, а от одного человека на борту подводной лодки в Саргассовом море: офицер Василий Архипов откажется дать согласие на пуск ядерной торпеды, хотя двое других офицеров были готовы это сделать. Мир так и не узнает, насколько близко в те дни он подошел к черте, но сама возможность того, что судьба цивилизации может решиться в одном отсеке одной субмарины, останется одним из самых точных образов всей ядерной эпохи. Но ядерная история никогда не была историей только о разрушении. Открыв энергию атома, человек получил в свои руки силу, которая не имела собственной морали. Она могла уничтожать и могла спасать. Все зависело от того, что человек решит с ней сделать. Та же энергия, которая способна превратить город в пепел, даст электричество миллионам людей. Ядерная медицина научится видеть и лечить то, что раньше было скрыто внутри человеческого тела. В одном и том же атоме человечество обнаружит и лекарство, и приговор: свет Прометея и ларец Пандоры оказались, в сущности, одним и тем же огнем. История огня, украденного у богов, на этом не заканчивается, она лишь меняет форму. Тот же вопрос о цене знания и границах человеческой ответственности сегодня звучит уже не только применительно к бомбе, но и к климату, и к искусственному интеллекту, и к новым конфликтам, где старая логика сдерживания снова проверяется на прочность. Именно об этом шестисерийный документальный проект «Радио Судного дня», рассказывающий историю одного из самых точных символов XX и XXI веков, Часов Судного дня, через Холодную войну, ядерное сдерживание, изменение климата, развитие искусственного интеллекта и современные конфликты. В проекте приняли участие историки, политологи, дипломаты и ученые из разных стран, среди них Владимир Познер, Джеффри Сакс, Питер Кузник, Эррол Маск и другие эксперты, размышляющие о том, как менялось и продолжает меняться представление человечества о собственной безопасности.

В 1954 году небольшая американская секта поверила, что конец света наступит 21 декабря, а избранных заберет летающая тарелка. Дата прошла, тарелка не прилетела, мир не закончился, но, вопреки логике, большинство членов секты не разочаровались, а укрепились в вере: они решили, что именно их молитвы в последний момент отвели катастрофу. Психолог Леон Фестингер, наблюдавший за группой изнутри, сделал из этого эпизода одно из самых влиятельных открытий социальной психологии XX века, теорию когнитивного диссонанса. Чем больше человек вложил в убеждение, тем труднее ему признать, что оно оказалось ошибкой, и тем изощреннее становится способ его сохранить. Человечество размышляет о собственном конце столько же, сколько помнит себя. Христианский Апокалипсис, ацтекские пророчества о смене солнц, тысячи локальных сект, назначавших дату конца света и вновь и вновь ее переносивших, все это не отклонение от нормы, а, судя по всему, сама норма человеческого мышления о будущем. Вопрос, которым в последние годы все активнее задаются уже не богословы, а психологи: зачем разуму, отлично умеющему просчитывать риски, вообще нужен образ тотального конца и почему он оказывается настолько притягательным. Один из ответов дает теория управления страхом смерти, у истоков которой стоял психолог Джефф Гринберг. Он объясняет: в отличие от других животных, человек не просто обладает инстинктом самосохранения, но и точно знает, что рано или поздно умрет, и это знание невыносимо в чистом виде. Чтобы с ним жить, люди выстраивают культурные системы, дающие ощущение символического бессмертия: традиции, идеологии, истории о смысле. По мнению Гринберга, апокалиптические сюжеты особенно охотно захватывают тех, кто чувствует себя на обочине жизни: образ конца света становится для них способом заявить о недовольстве настоящим и одновременно надеждой на лучшее будущее, пусть и после катастрофы. Нейробиолог Шмуэль Лиссек из Миннесотского университета предлагает объяснение попроще и подревнее: страх, это самая базовая архитектура, с которой рождается любое млекопитающее. Организмы, которые в неясной ситуации на всякий случай готовились к худшему, в ходе эволюции чаще выживали, чем те, что сохраняли излишний оптимизм. По его словам, миндалевидное тело мозга умеет включать тревогу быстрее, чем более медленная кора успевает трезво оценить обстановку, и именно поэтому образ приближающегося конца цепляет нас сильнее, чем сухая статистика о вероятностях. При этом апокалиптическое мышление вовсе не всегда путь к отчаянию и бездействию. Доктор психологии Мэттью Биллет из Университета Британской Колумбии, изучив, во что именно верят люди, ожидающие конца света, обнаружил: убеждения оказываются гораздо более разнородными, чем принято считать. Одни, ожидая катастрофы, опускают руки; другие, наоборот, именно из ощущения близкого конца черпают мотивацию действовать, история знает движения, которые апокалиптические ожидания не парализовали, а поднимали на самые решительные перемены. Схожим образом социальный психолог Шмуэль Лиссек описывает и вполне рациональное зерно в поведении так называемых препперов, людей, заготавливающих запасы на случай катастрофы. По его наблюдению, сборка тревожного чемодана или обустройство укрытия, это форма целенаправленного действия, а целенаправленное действие само по себе снижает тревогу лучше, чем ее простое проговаривание. Тревога, направленная в конкретное дело, перестает быть тревогой в чистом виде и становится проектом, у которого есть план. Получается, что образ конца света это не столько прогноз, сколько зеркало: в нем каждая эпоха и каждый человек видит собственный самый большой страх, будь то бомба, изменившийся климат или мыслящая машина, и одновременно способ этот страх хоть немного приручить, придав ему сюжет, дату и, если повезет, финал, в котором можно на что-то повлиять. Часы, отсчитывающие секунды до полуночи, потому и стали таким узнаваемым символом: они предлагают отчаянию форму циферблата, а форма, в отличие от бесформенного ужаса, всегда оставляет пространство для стрелки, которую еще можно повернуть назад.

В начале 1980-х британский астрофизик Брэндон Картер задал коллегам вопрос, который звучал скорее как философская головоломка, чем как серьезная научная гипотеза: можно ли, зная только одно число, сколько людей уже родилось на Земле, сделать статистически обоснованный вывод о том, сколько людей родится всего, а значит, и когда примерно закончится история человечества? Логика опирается на простую идею теории вероятностей, знакомую любому, кто вытаскивал шары из непрозрачного мешка. Представьте два одинаковых на вид мешка: в одном десять пронумерованных шаров, в другом миллион. Вам дают наугад вытащить один шар, и на нем оказывается номер семь. Скорее всего, вы держите шар из мешка с десятью, а не с миллионом: номер семь среди десяти шаров попадается куда чаще, чем среди миллиона. Картер предложил применить ту же логику к собственному месту в истории: если считать всех людей, которые когда-либо будут жить, единым пронумерованным списком, а свое место в нем случайной выборкой, то куда логичнее оказаться где-то в середине этого списка, чем в его первых ничтожных процентах. Физик и астроном Ричард Готт довел идею до конкретных цифр в начале девяностых, и получившиеся оценки заставляют поежиться: при определенных допущениях расчет дает 95-процентную вероятность того, что человечество прекратит существование в течение ближайших девяти тысяч лет. Готт даже проверил похожий метод на менее драматичном материале: в 1969 году, впервые увидев Берлинскую стену, он предсказал по той же логике, сколько она еще простоит, и оказался на удивление точен, стена пала в предсказанном временном окне. Аргумент Судного дня не предсказывает конкретную причину конца, будь то ядерная война, климат или что-то еще, и не является общепринятым среди философов и математиков, споры вокруг его логических допущений продолжаются уже больше сорока лет. Но сама идея, что к оценке собственного будущего можно подступиться не только через историю и политику, но и через голую статистику своего места в очереди, остается одним из самых неудобных мысленных экспериментов современной науки.

На протяжении десятилетий СССР проводил ядерные испытания на Семипалатинском полигоне, а США — в штате Невада, зачастую в непосредственной близости от жилых поселений. В феврале 1989 года казахский поэт Олжас Сулейманов во время прямого эфира неожиданно заговорил об очередном скрываемом испытании — и в считаные дни возникает движение «Невада — Семипалатинск». Уже в 1991 году Семипалатинский полигон был официально закрыт, а испытания в Неваде прекратились годом позже — во многом под давлением снизу. Как обычные люди победили, смотрите во второй серии документального проекта «Радио Судного дня». Уже на канале

9 ноября 1989 года пресс-секретарь правительства ГДР на пресс-конференции неловко объявляет о новых, более свободных правилах пересечения границы, а на вопрос журналиста, когда именно они вступают в силу, растерянно отвечает: немедленно. К вечеру тысячи людей стягиваются к контрольно-пропускным пунктам Берлинской стены, простоявшей к тому моменту двадцать восемь лет. Пограничники просто открывают шлагбаумы под напором толпы. Люди забираются на бетонные плиты, обнимаются с незнакомцами и той же ночью начинают откалывать от стены куски — не по приказу, а просто от переполняющей радости. Как это выглядело изнутри, смотрите во второй серии документального проекта «Радио Судного дня». Уже на канале

История начинается буднично: женщина едет навестить родственников, живущих неподалеку от закрытого атомного объекта, одного из тех, что в СССР и США десятилетиями существовали под грифом секретности, без опознавательных знаков на картах и без официального упоминания в новостях. Пока она была в гостях, на объекте происходит авария с выбросом радиации, о которой местным жителям, по обыкновению того времени, никто заранее не сообщает. Когда она пытается вернуться домой, ее не пускают через контрольный пост, пока она не пройдет полную санитарную обработку: снимает всю одежду, которую тут же изымают и уничтожают, моется под контролем персонала в защитных костюмах, а затем проходит через дозиметрический контроль, прежде чем ей разрешают продолжить путь. Процедура, задуманная как защита, ощущается совсем иначе изнутри: как будто не радиация, а сама женщина внезапно стала источником опасности, от которого нужно защищать остальных. Эта история — не единичный случай, а типичный сценарий для десятков закрытых городов и полигонов по обе стороны железного занавеса, от Уральского региона до американского штата Вашингтон. Государство, построившее ядерную инфраструктуру ради защиты граждан, в момент аварии внезапно демонстрирует, что готово относиться к собственным гражданам как к потенциальной угрозе, если того требует протокол секретности. Полную историю этой аварии и что с ней стало дальше смотрите во второй серии документального проекта «Радио Судного дня» — о том, как человечество оказалось в 85 секундах до полуночи. Шесть серий — о ядерном оружии, холодной войне, климате, искусственном интеллекте и человеческом умении справляться со страхом собственного конца. Уже на канале!

В апреле 1971 года сборная США по настольному теннису, участвовавшая в чемпионате мира в Японии, неожиданно получила приглашение посетить Китайскую Народную Республику, страну, с которой у Америки на тот момент не было даже дипломатических отношений. Поводом стал случайный эпизод: американский игрок Гленн Коуэн опоздал на автобус своей команды и сел в автобус к китайским спортсменам, где один из них, чемпион мира Чжуан Цзэдун, подарил ему сувенир, не побоявшись политических последствий такого жеста. Фотографии двух спортсменов с подарком облетели мировые газеты. Спустя несколько дней американская команда стала первой официальной делегацией США, посетившей Китай за более чем двадцать лет. Визит спортсменов, о котором тогда говорили как о пинг-понговой дипломатии, подготовил почву для куда более серьезного события: уже через год в Пекин впервые прилетел президент США Ричард Никсон, и отношения двух стран начали официально восстанавливаться.

Спустя почти сорок лет после катастрофы подавляющее большинство ликвидаторов Чернобыля остаются неизвестными широкой публике, хотя именно их решения, принятые в первые часы и дни после взрыва, буквально не позволили катастрофе развернуться в разы масштабнее. За каждой предотвращенной катастрофой почти всегда стоит конкретный человек с именем, семьей и собственным выбором, которого никогда не будет ни в одном школьном учебнике. Мы хотим назвать во второй серии как можно больше этих имен. Присоединяйтесь к просмотру документального проекта «Радио Судного дня». Ссылка в профиле.

В феврале 1989 года казахский поэт Олжас Сулейманов вышел на сцену во время прямого эфира республиканского телевидения и вместо заранее согласованной темы неожиданно заговорил об очередном ядерном испытании на Семипалатинском полигоне, которое власти пытались скрыть от общественности. В считаные дни в Казахстане возникло антиядерное движение «Невада — Семипалатинск», объединившее вокруг себя не только казахстанцев, но и жителей американской Невады, десятилетиями страдавших от собственных ядерных испытаний по другую сторону земного шара. Это оказалось редким случаем настоящего гражданского братства через границу двух сверхдержав, воевавших друг с другом в холодной войне: пострадавшие с двух континентов объединились не против конкретного государства, а против самой идеи испытаний как таковой. 29 августа 1991 года, спустя всего два с половиной года после того эфира, президент Казахстана подписал указ о полном и окончательном закрытии Семипалатинского полигона, одного из крупнейших ядерных полигонов планеты.

В 2020 году оксфордский философ Тоби Орд опубликовал книгу «Пропасть», в которой попытался сделать то, что раньше оставалось уделом скорее публицистов и проповедников: систематически, риск за риском, просчитать вероятность того, что человечество полностью или частично прекратит существование в текущем столетии. Методология Орда строилась на разделении угроз на естественные и рукотворные. Природные риски, вроде падения крупного астероида или сверхмощного извержения супервулкана, он оценил суммарно примерно в одну десятитысячную вероятности на ближайшие сто лет, ничтожно малую цифру, подтвержденную тем простым фактом, что человечество как вид уже пережило сотни тысяч лет подобных природных угроз. С рукотворными рисками все оказалось совершенно иначе. Именно они, по расчетам Орда, составляют подавляющее большинство совокупной опасности, а самым весомым отдельным фактором он назвал неконтролируемое развитие искусственного интеллекта, оценив его риск отдельно почти в одну десятую, выше, чем ядерное оружие, изменение климата и инженерные пандемии вместе взятые. Итоговая цифра, которую Орд выводит, суммируя все риски века, составляет примерно один шанс из шести, вероятность, которую сам автор без обиняков сравнивает с русской рулеткой. Для сравнения, по его же расчетам, на протяжении всего XX века, включая две мировые войны и создание атомной бомбы, аналогичный совокупный риск составлял около одного из ста. Критики указывают, что подобные оценки крайне трудно проверить эмпирически и легко ошибиться на порядок в любую сторону. Но даже если Орд ошибся в десять раз, замечают его оппоненты, оставшийся один шанс из шестидесяти все равно не тот уровень риска, с которым разумно мириться молча.

После взрыва реактора территорию вокруг станции необходимо было расчистить и стабилизировать в течение считаных дней, счет буквально шел на часы и уровни радиационного облучения, которые современная медицина не позволила бы человеку получить ни при каких обстоятельствах в мирное время. На эту работу были призваны сотни тысяч человек по всему Советскому Союзу, вошедшие в историю под собирательным именем ликвидаторов. Врачи регулярно проверяли их состояние и нередко прямо говорили: организм на пределе доз облучения, есть законное право уйти. Значительная часть ликвидаторов отказывалась от этой возможности — не ради признания, а из понимания: если уйдут они, работать все равно придется кому-то. Их истории — во второй серии документального проекта «Радио Судного дня». Ссылка в профиле.

В 1958 году СССР впервые проводит Международный конкурс имени Чайковского, задуманный отчасти как демонстрация превосходства советской фортепианной школы. Среди участников оказывается двадцатитрехлетний американец Ван Клиберн, ученик русской школы игры на фортепиано. Его выступление вызывает восторг, который жюри не решается проигнорировать, но и не решается наградить без санкции сверху: председатель жюри лично отправился спрашивать разрешения у Никиты Хрущева — можно ли отдать высшую награду представителю страны, с которой Советский Союз находится в разгаре идеологического противостояния. Хрущев разрешает без колебаний. Клиберн возвращается в Нью-Йорк, где его встречают овациями и парадом с конфетти на Бродвее — жест, обычно приберегаемый для военных героев и космонавтов. Полная история Ван Клиберна — во второй серии документального проекта «Радио Судного дня». Ссылка в профиле.

Рональд Рейган приходит к власти в 1981 году с риторикой, жестче которой западный лидер не позволял себе десятилетиями: он называет Советский Союз «империей зла», резко наращивает военный бюджет и запускает амбициозную программу космической противоракетной обороны, которую пресса окрестит «звездными войнами». Логично было бы ожидать, что при таком президенте отношения сверхдержав только продолжат стремительно ухудшаться. Вместо этого именно Рейган в 1987 году подписывает с Михаилом Горбачевым Договор о ракетах средней и меньшей дальности — первое в истории холодной войны соглашение, по которому стороны не просто ограничивали, а физически уничтожали уже существующие ядерные арсеналы целого класса. Договору предшествовала почти сорвавшаяся, но по-настоящему прорывная встреча в Рейкьявике в 1986 году, где Рейган и Горбачев на несколько часов вплотную подошли к обсуждению полной ликвидации ядерного оружия обеих стран. Парадокс объясняется довольно простой политической механикой: лидеру, годами демонстрировавшему бескомпромиссную жесткость, не нужно ничего доказывать собственному электорату, садясь за стол переговоров. Как жесткая риторика привела к разоружению, разбираем во второй серии документального проекта «Радио Судного дня».

Еще в начале 2010-х солнечная энергия считалась дорогой нишевой технологией, доступной в основном богатым странам с щедрыми государственными субсидиями. Стоимость производства электроэнергии из солнечных панелей за последнее десятилетие обрушилась в разы, по данным международных энергетических агентств, солнечная генерация в большинстве регионов мира сегодня оказывается дешевле, чем строительство новых угольных или газовых электростанций. Это произошло без какого-либо единого прорывного изобретения: сработала комбинация массового производства, конкуренции между производителями и постепенного совершенствования технологии, эффект, хорошо знакомый экономистам по истории компьютеров и мобильных телефонов, только на этот раз примененный к энергетике. Результат оказался значимым не только экологически, но и политически: страны, у которых никогда не было своей нефти или угля, но много солнечного света, впервые получили реальный шанс на энергетическую независимость, а не просто на участие в глобальных дискуссиях об изменении климата.

Пустые полки магазинов. Гиперинфляция в России в 1992 году, по официальным данным, превысила 2500% за год. В массовой культуре девяностые все чаще превращаются в стильную эстетику. Для непосредственных участников тех событий за этим стоит обрушение вполне конкретных жизней. Честный разговор о девяностых — во второй серии документального проекта «Радио Судного дня». Ссылка в профиле.

25 декабря 1979 года советские войска пересекают границу Афганистана, формально по просьбе просоветского правительства в Кабуле, фактически, чтобы не допустить прихода к власти враждебных Москве сил в стране, граничащей с советской Средней Азией. Расчет на быструю операцию с треском проваливается: страна с ее горным рельефом и десятилетиями внутренних клановых конфликтов превращается для советской армии в изматывающую партизанскую войну, растянувшуюся на девять лет. США практически сразу включаются в конфликт, но не напрямую: через Пакистан американское ЦРУ в рамках операции «Циклон» поставляет афганским моджахедам оружие, деньги и инструкторов, причем масштаб этой поддержки к середине восьмидесятых становится одной из крупнейших тайных операций в истории ведомства. Прямого столкновения советских и американских войск не происходит ни разу, но именно поэтому эта война стала хрестоматийным примером того, как выглядит конфликт эпохи холодной войны: сверхдержавы воюют друг с другом чужими руками, на чужой территории, ценой жизней людей, которые сами эту войну не выбирали. Ученые, ежегодно решающие, куда сдвинуть Часы Судного дня, отреагировали немедленно: конфликт в Афганистане стал одним из факторов, определивших движение стрелки в начале восьмидесятых к самой мрачной отметке со времен Карибского кризиса. Почему далекая война двинула стрелку мировых часов, смотрите во второй серии документального проекта «Радио Судного дня». Уже на канале

Владимир Познер формулирует непопулярную мысль: распад СССР не был ни заговором извне, ни случайностью, а закономерным итогом того, как сама система была устроена изначально — плановая экономика без механизмов самокоррекции, идеология, требующая все больше ресурсов, политическая система без мирной смены власти. «Радио Судного дня» — документальный проект о том, как человечество оказалось в 85 секундах до полуночи. Смотрите серию 2, уже в профиле.